Лашарела. Долгая ночь Григол Абашидзе

11.04.2015 trivworlpardext 5 комментариев

У нас вы можете скачать книгу Лашарела. Долгая ночь Григол Абашидзе в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

До того, как ступить на дворцовые лестницы, девушка была бледна от волнения, сердце ее колотилось сильно и часто. Но, как ни странно, все волнение Цаго прошло, стоило только войти в зал и смешаться со всеми, находившимися в нем.

Цаго держала себя так, как будто выросла при дворе. Конечно, во дворце было много всего, что могло бы удивить девушку из Ахалдабы. Может быть, Цаго и удивлялась, но она настолько сумела взять себя в руки, что никто бы не мог заметить ее удивления. Зато сама Цаго тотчас заметила, что ее появление в зале привлекло общее внимание. Люди перешептывались друг с другом, показывали на Цаго глазами.

Цаго только немного покраснела от такого всеобщего внимания, но в общем-то все приняла как должное, как будто так и должно быть, чтобы все на нее смотрели с восторгом, чтобы все восхищались ею, подпадая под власть ее красоты. Царица Русудан восседала на троне. И по бокам трона, и за ним стояли визири и вельможи, кому где положено стоять по чину и дворцовому распорядку.

Мамука взял сестру за руку, и они пошли вслед за людьми, идущими к трону представляться. Это на какое-то время смутило ее, и она почувствовала, что теряет самообладание. Торели едва заметно склонил голову, приветствуя избранницу своего сердца, потом протиснулся к Шалве, стоящему за троном царицы, и что-то шепнул ему, показывая на брата и сестру, уже подошедших к подножию трона.

Мамука брякнулся на колени перед царицей, и Цаго тоже преклонила колени. Царица, увидев девушку, улыбнулась. Она как бы даже удивилась, увидев после важных и пожилых вельмож юное создание, к тому же очаровательное, но тут же, придав своему лицу выражение, достойное царицы, милостиво поглядела на распростертых у ее ног брата и сестру. Мамука осмелился поднять голову и стал просить царицу прощения за ничтожность и недостойность подарка, в то время как Цаго протянула книжечку стихов Торели.

Царица взяла книгу и принялась листать. Мамука и не пошевелился. Девушка же поднялась на ноги и стояла теперь, опустив голову. Она чувствовала, что в эту минуту все, кто только есть в зале, смотрят на нее, кто с удивлением, кто с откровенным восторгом. Сама Русудан приглядывалась к девушке, может быть, больше всех других. Но Цаго не смущали все эти взгляды, потому что она чувствовала на себе еще и взгляд Торели.

Этот взгляд значил для нее очень много, и думала она только о нем одном. По-человечески Русудан хотелось бы сейчас уединиться с юной девушкой, порезвиться с ней, развлечься. Но она сидела на троне. Поэтому она сдержанно протянула руку Цаго и пригласила:. Приближенные подвинулись, и у ног царицы нашлось местечко для неизвестной девушки из деревни.

Теперь царица снова взглянула на книгу, преподнесенную ей. Разглядела и переплет, полистала страницы, вглядываясь в каждый рисунок. Никто не успел еще повернуть головы, чтобы оглядеться, а Торели уж стоял на коленях перед троном. Но с каким искусством украшена! Чье это мастерство, кто художник? Только теперь Цаго вспомнила о друге юности, который остался там, в прекрасной Ахалдабе, остался вместе с детством Цаго, вместе со всем, к чему она так привыкла, с чем так сроднилась.

Может, и мне посчастливится, и я увижусь с настоятелем академии. Калека обнял сестру, они начали вслух мечтать о будущем, благодаря бога, благословляя судьбу и превознося милостивую царицу. Мамука пошел встречать заказчика. Навстречу ему в мастерскую вошел Шалва Ахалцихели. Мастер растерялся, увидев под своим кровом царедворца и героя, о котором ходили легенды по всей Грузии.

Но было известно также, что легендарный полководец ведет очень скромный образ жизни, чужд всякой роскоши. Кому об этом знать, если не златокузнецам! Не баловал их своими заказами Шалва Ахалцихели! Тем более удивил его приход кузнеца Мамуку, тем более мастер был польщен, тем подобострастнее он приветствовал высокого гостя. Шалва начал было издалека:. Шалва Ахалцихели давно женат, у него взрослый сын, как же может известный деятель государства при таких обстоятельствах просить руки юной девушки, мелькнуло в голове у Мамуки.

Вчера он был здесь, в мастерской, но сам не посмел сказать ни слова. Теперь вот послал меня. Турман Торели решил жениться на твоей сестре. Он хороший жених, такому нельзя отказать. Если только будет твое согласие, как старшего брата, а также согласие самой невесты, на днях мы их помолвим, и делу конец. Да ты, я вижу, задумался. Счастье само пришло к твоему порогу. Нужно решать, и как можно быстрее. Я ведь должен поговорить с сестрой. Кроме того, вы забыли, что у нас есть мать.

Если не будет ее благословения…. Но, правду сказать, еще больше жениха спешу я сам. На днях я отправляюсь в далекий поход, а у Турмана нет более близкого человека, чем я.

Меня он просит быть своим дружкой. Мы тоже люди, великий визирь, и нам к свадьбе нужно приготовиться, как подобает людям, как велит грузинский обычай. С этими словами Ахалцихели вышел, твердо убежденный, что миссия его выполнена если не очень дипломатично, то успешно. После ухода столь необычного свата, в скромной мастерской начался переполох.

Мамука, конечно, слово в слово рассказал все и сестре и брату. Цаго будто лишилась дара речи. Она не могла ни засмеяться, ни заплакать, хотя ей хотелось, может быть, сразу и плакать и смеяться. Павлиа затрепыхал на своем ложе, словно некие крылья пытались вознести его вверх, поднять на ноги, но тяжелое рыхлое тело не подчинилось этому порыву. Он ерзал на месте, беспорядочно махал руками и бил в ладоши, как младенец, увидевший яркую игрушку. Еще не кончил Мамука рассказывать про сватовство, как в мастерскую ввалились копьеносцы.

Десятский выступил на шаг вперед и сказал:. Этого живописца мы обязаны доставить ко двору. Мамуке и так и сяк нужно было ехать в Ахалдабу советоваться с матерью насчет замужества Цаго. Да и приказ есть приказ. Он попрощался с родными и вышел в сопровождении копьеносцев. Вот сколько событий за один день. И все же они не кончились. Еще один гость переступил в этот день порог мастерской Мамуки. Это был настоятель Гелатской академии. Цаго, оставшись за хозяйку, захлопотала, накрывая на стол, но почтенный ученый остановил ее жестом руки, отказался от угощения.

Ему нужен был Павлиа и беседа с ним, а не праздное препровождение времени за столом. Павлиа ловил каждое его слово. Особенно важна та часть рассуждений, где ты пытаешься заглянуть в будущее нашего народа, где ты призадумываешься о его дальнейшей судьбе. Наша академия и вообще все грузинские ученые, философы и риторы говорят теперь, что Грузия — это новый Рим, что она должна подняться на смену одряхлевшей Византии. Да объединим под своими знаменами и Восток и Запад и, осеняемые крестом и самим именем Христа, сокрушим неверных, которые окружают нас подобно морю со всех сторон!

Эта мысль живет и в твоей книге. Драгоценно и то, что ты ратуешь за приумножение рода грузинского. Мы ведь одни во всем огромном мире. У каждого народа есть близкие или дальние родственники по крови, по языку. Но мы — без родни. Кроме нас, никто не говорит по-грузински или хотя бы на родственном языке. Как будто в испанской Иберии есть племена, которые нам сродни.

Но никто из грузин не добирался до тех мест, как и никто из них не посетил нас. Да, забота о приумножении грузинского племени должна быть первой заботой на все далекие времена, иначе мы не сможем не только осилить окружающих нас турок и персов, но и противостоять им.

Не могу я согласиться только с пределами Грузинского царства, которые намечаешь ты. Ты хочешь, чтобы на севере и западе нас ограничивали Черное море и Кавкасиони, с востока Каспийское море и на юге, подобная Кавкасиони, горная гряда.

Но разве Цезарь и Александр Македонский определяли заранее границы своих владений? Они расширяли свои земли во все стороны, не думая о естественных преградах вроде морей или гор. Со всех сторон нас окружают почитатели Магомета. Нас горстка, они же бесчисленны, как морской песок.

Почти столетие Грузия отдыхает от их господства. Но мы отдыхаем только до тех пор, пока они ссорятся и воюют между собой. Если же у них появится умный и сильный вождь, мы не сможем остановить их, и они погребут нас под собой, как пески пустыни, сдвигаясь с места и перемещаясь, погребают розовый куст или небольшой цветущий оазис. Кроме того, меч может на время осилить, покорить, но не объединить.

Проповедью Христовой веры мы должны смягчить, облагородить и просветить соседние племена. Тогда они сроднятся с нами если не по крови, то по языку, по вере. Многие горские племена уже принимают христианство и обращаются в наших союзников. Мы должны просветить ширванцев, мы должны укрепить дружбу с армянами. Если бы Кавказ от Черного до Каспийского моря был объединен одной верой и осенялся одной короной, то и наш народ был бы непобедим. Идолов какого-нибудь покоренного народа они ставили в Риме рядом со своими Юнонами и Юпитерами.

Когда наш меч станет таким же победоносным, как римский, тогда, может быть, разноверье соседей не будет для нас опасным. Но рано заботиться о проявлении и распространении своего могущества на соседние страны, если у себя дома мы никак не можем объединиться и собраться в единую всегрузинскую силу.

Я был бы рад продолжить нашу беседу у нас, в Гелати. Я и академия наша окажем посильную помощь. Через четыре дня я отбываю в Гелати. Будь же готов и ты отправиться вместе со мной. Мамука подвел копьеносцев к дому Ваче Грдзелидзе. Мать Ваче, увидев вооруженную стражу, так испугалась — не случилось ли несчастье с сыном, что не могла отворить ворот. Мамука соскочил с коня, прошел во двор дома, обнял соседку. Вдова пришла в себя, успокоилась, пригласила Мамуку в дом.

Ваче приглашен ко двору, и мы приехали за ним по приказу царицы. Книга так понравилась Русудан, что она приказала найти художника. Соседские ребята говорят, что он ушел вслед за Цаго и Павлиа по Тбилисской дороге.

Вот Цаго даже написала ему письмо, чтобы он приезжал скорее. Горе мне, какое-то несчастье приключилось с Ваче! Приказ царицы мы обязаны выполнять, успокойся. В то время как Ваче искали в Ахалдабе, он преспокойно знакомился с храмами и дворцами столицы. Часами простаивал он перед замечательными произведениями живописи и архитектуры.

Уходил из храма или дворца, когда стража и священники выдворяли его чуть ли не силой. Ночью он работал в кузнице, утром умывался и, поев, ложился спать.

Выспавшись, бродил по городу. Удалось разузнать, что Деметре Икалтоели теперь в Хлате, расписывает храм для царицы Тамты. Оказалось, что караваны в Хлат ходят часто. Дело за тем, чтобы собрать денег на дорогу.

Все чаще Ваче стал думать о длинном, но заманчивом пути до Хлата. Однажды он случайно услышал, что в свите царицы появилась какая-то девушка, затмившая красотой саму царицу. Смутное беспокойство на мгновение коснулось сердца Ваче после этих слов, но больше ничего не было сказано о новой придворной, и скоро Ваче забыл о случайно услышанной новости.

Ночевал он обыкновенно на окраине Тбилиси, недалеко от кузницы. Но однажды было какое-то такое настроение, что после работы Ваче не лег спать, а сразу с утра пошел бродить по столице. И ночью во время работы иногда вдруг все валилось из рук, молоток не попадал по тому месту, куда хотел ударить, иногда сам собой опускался в руках кузнечный молот, будто руки ослабли и перестали слушаться.

И теперь, во время прогулки по городу, Ваче было не по себе. Какое-то предчувствие томило его. Сам не зная зачем, он брел к Сионскому храму. Постепенно стал нарастать, усиливаться звон колоколов. Он плыл от Сиони навстречу нашему печальному Ваче. Народ между тем выходил из домов, многие выбегали в поспешности. Все стремились к Сиони. Вдруг зазвучала макрули — ритуальная свадебная песня. Значит, кого-то венчают, и народ бежит поглядеть на жениха с невестой, подумал Ваче и тоже ускорил шаг.

Навстречу по улице катилась шумная ватага детей. Должно быть, сейчас появится и само свадебное шествие. Пришлось остановиться в сторонке, прижавшись к стене, среди таких же любопытных зевак. Ваче не нужно было тянуться на цыпочках, хорошо было видно и поверх голов. Она затмевает даже царицу Русудан. Придворный поэт Турман Торели женится на самой красивой девушке в стране.

Теперь они обвенчались, идут из Сиони. Свадебный кортеж в это время действительно показался из-за поворота. В толпе узнавали шествующих, называли их имена:. Головы тянулись вверх одна возле другой, каждый старался приподняться повыше, чтобы взглянуть на шествие.

Ваче тоже увидел и жениха и невесту. Но больше он уж не видел ничего, в глазах потемнело, ноги странно обмякли, и все повернулось наоборот — небо туда, где земля и шествие, а шествие на место неба. Потом сквозь темноту и сон послышались голоса:. Сердобольные люди прыскали на Ваче водой и подставляли под нос какое-то пахучее лекарство.

Ваче действительно открыл глаза и даже сел на тахте. Оказывается, его перенесли в тихую прохладную комнату в торговых рядах. На еду не хотелось и смотреть. Отодвинув тарелку, поднялся на ноги. Но Ваче сердечно поблагодарил добрых людей и вышел на улицу. Он не знал, куда ему идти, но пришел почему-то к Куре. Только увидев накатывающиеся одна на другую тяжелые волны бурной реки, Ваче догадался, зачем он сюда пришел.

Голова все еще кружилась. Может быть, теперь она кружилась от высоты, потому что Ваче стоял на мосту. Он глядел вниз на текучую воду. В глазах пестрило, волны перепутывались, разбегались, мерцали, и сквозь них, там, глубоко внизу, прорисовывался образ все той же Цаго, юной девушки из Ахалдабы, подружки детства, жены блистательного вельможи.

Выходит, что приготовил приданое для Цаго. Наверно, счастливый муж положит эту книгу около супружеского ложа и будет самодовольно листать ее и читать вслух прильнувшей и обвившей его руками жене. От счастья и ласки Цаго смежит глаза и даже не взглянет на рисунки, и даже не вспомнит бедного влюбленного юношу, который ни в мечтах, ни во сне не мог бы представить себе такого счастья, а оно ни с того ни с сего, запросто досталось Торели.

Да и мог ли Ваче мечтать? Что у него есть — богатство, имя, положение при дворе? Неотесанный деревенский парень, он вырос в нужде и сиротстве, и никто не мог бы понять это лучше, чем Цаго, потому что и сама она сирота, и сама росла в такой же нужде.

Но, дочь азнаури, она, конечно, мечтала и о богатстве и о блеске двора, и, конечно, эта ее мечта никаким образом не могла связываться с Ваче, с таким же бедняком, как она сама. А если это так, если Ваче не мог и теперь уж не сможет никогда даже мечтать о милой Цаго, какой же смысл в том, что жизнь будет продолжаться и дальше?

Зачем ночами бить молотом по железу в раскаленной кузнице? Зачем ему все искусства, и свое и чужое, зачем ему далекий берег успеха, если, доплывя до него, он не увидит там милой и желанной Цаго?

Там тоже пусто, зачем же туда стремиться, пробиваясь сквозь все лишения жизни? Ваче зажмурился, оперся о перила моста, чтобы перекинуть через них свое тело, и вдруг услышал издали крик о помощи.

Он открыл глаза и увидел, что река несет барахтающегося, кричащего мальчика. Волны то перекатывались через ребенка, накрывая его с головой, то выносили кверху, то поворачивали на одном месте, как щепку. По берегу реки с воплями бежали женщины, они тоже звали на помощь.

Водоворот закрутил его, потянул вниз, но юноша рванулся, начал грести, рассек встречную волну и, борясь с течением, поплыл. Впрочем, плыть далеко было не нужно. Кура сама принесла к нему обмякшего, переставшего барахтаться мальчика.

Ваче действовал бессознательно, он сильно оттолкнул ребенка к берегу, чтобы вышибить его из главной речной струи, схватил за волосы, приподнял голову над водой. В мире не было ничего, кроме несущейся ледяной воды, ребенка и стремления прибиться к берегу. Только ощутив ногами дно, Ваче как бы очнулся, и ему показалось, что на берегу собрался весь город.

Женщина с протянутыми вперед руками пошла навстречу, словно не замечая реки, и вошла по колени в воду. Другие тоже хлынули с берега в Куру. Ребенка сначала потрясли вверх ногами, потом начали растирать, бить по щекам, пока не привели в чувство. Растолкав сгрудившихся людей, над ребенком склонился отец. Ребенок открыл глаза, узнал родителей и заплакал. Отец бросился на землю, обнял ноги Ваче, так что юноша насилу оторвал его и насилу поднял. Тогда отец стал обнимать и целовать Ваче, словно сам Ваче был его только что спасенным сыном.

Отец спасенного оказался купцом, и не просто купцом, но большим человеком, приближенным ко двору, едва ли не богатейшим человеком в Грузии. Жизнь Шио прошла в вечных странствиях с караванами из города в город, из государства в государство. Поэтому женился он поздно. Тем более дорог ему был его единственный сын. Велико было бы горе купца, если бы единственный ребенок, единственный наследник торгового дела и богатства, утонул в Куре. Велика оказалась его радость, когда он увидел мальчика спасенным, пришедшим в сознание, живым.

Всех, кто оказался на берегу, Шио пригласил в дом, приказал накрыть столы. Ваче не ел, не говорил, не смеялся, как все на радостях. Он только пил, и пил много. Но сейчас свадьба у придворного поэта, и все они там. Купец, желая угодить, еще больше растравил сердце Ваче. Юноша резко поднялся из-за стола. Но хозяин не отпускал дорогого гостя, он повел его бесконечными закоулками в потайные подвалы, чтобы показать свои сокровища.

Груды золота, серебра, драгоценных камней, художественных изделий из серебра и золота ослепили бы кого угодно. Но что теперь были для Ваче золото или драгоценные камни? Золоту и серебру я не знаю счета, сын же у меня один. Он один дороже мне всего этого богатства, и ты мне вернул его с того света. Поэтому бери что хочешь и сколько хочешь.

Но ты ничего не хочешь, что с тобой? Скажи, придумай, что для тебя сделать, и я для тебя сделаю все! Купец чуть не плакал от досады, что не может ничем отблагодарить этого странного молчаливого юношу. Не знаешь ли ты каравана, уходящего в Хлат? Я хочу уехать туда. Пусть караван возьмет меня с собой. Да я сам только что вернулся из Хлата. Через два дня мои караванщики отправляются в обратный путь.

Они доставят тебя так, что ни одна пылинка не сядет на твою одежду, ветерок не прикоснется к тебе. У меня в Хлате много друзей, все это большие, именитые люди.

Я напишу письмо к самой царице Тамте. Она уважит меня, и ты будешь устроен при дворе… Но почему ты надумал уехать в такую даль? Я прекрасно его знаю. Да я и теперь встречался с ним, будучи в Хлате. Он расписывает храм для православной царицы Тамты.

Со злостью глядят магометане на христианскую церковь, возведенную рядом с мечетью и двором мелика. Злятся, но ничего не могут сделать: Через два дня Шио и вся его семья и вся родня дружно проводили в Хлат юношу, принесшего им столь большое счастье и столь несчастного в собственной своей судьбе. В Гелати и Тбилиси, в Аниси и Мцхету съезжались византийские, армянские и грузинские философы.

Они вели диспуты, дабы совместными усилиями приблизиться к истине. Другие книги переводились с иноземных языков. Но от всего этого был далек придворный поэт Торели. Он жил теперь как на необитаемом острове вдвоем со своей Цаго. Казалось, они забыли обо всем и обо всех, ничего не хотели знать, никого не хотели видеть. Съездили, правда, сначала в Тори, в родные места Торели, потом побывали в Ахалдабе, погостили у матери Цаго, а потом снова возвратились в свой уютный дом над Курой.

Цаго душой была совсем еще девочка, она радовалась, как ребенок, щебетала целыми днями, и под это щебетанье умудренный муж Турман Торели забывал и горести прошедших лет, и заботы о будущем, и долг перед царицей и перед народом. Турман Торели оказался на седьмом небе. Исчезло все, кроме радостей и утех любви. Он купил домик с садом. Домик наполовину нависал над Курой. Выйдя на балкон, можно было почувствовать себя как на корабле.

Глядя на волны Куры, легко было отдаваться мечтаниям, уносящим вдаль. В государстве происходили важные события. Царица Русудан, с согласия дарбази, выбрала себе в мужья сына арзрумского султана Тогрулшаха Могас-эд-Дина. Ослепленный красотой царицы, сын султана тотчас отрекся от магометанской веры и был крещен. Впрочем, эти условия поставил ему грузинский дарбази.

Братья Ахалцихели, Шалва и Иванэ, отправились в поход на южные земли. В царстве строились дороги, храмы, дворцы, больницы, богадельни, проводились каналы. Если и были у Торели минуты отрезвления, то в эти минуты он думал лишь о том, неужели может кончиться такое счастье, неужели жизнь оборвет его каким-нибудь ужасным неожиданным бедствием.

Царица Русудан лишь временами жила в Тбилиси. Она тоже переживала медовый месяц и вместе с молодым мужем уезжала из столичной резиденции. Поэтому служба при дворе почти не беспокоила новую приближенную царицы. Но, правду говоря, Цаго манил к себе блеск двора, где постоянно пребывали то иноземные цари, то принцы, влиятельные вельможи, рыцари и философы, риторы и поэты.

Цаго и сама была не последним украшением двора. Ее появление всегда встречалось скрытым восторгом. Долгие взгляды провожали ее. Она чувствовала на себе ласку одних взглядов, бескорыстный восторг других, затаенную зависть третьих. И тогда она старалась казаться еще стройнее и красивее. Желание Ваче исполнилось, он прибыл в Хлат. Его подхватила, завертела и понесла волна иной, не похожей на прежнюю, жизни.

Караван-баши, благодаря покровительству богатого купца, тотчас представил Ваче царице Тамте. Царица восседала на высоком троне из чистого золота, прекрасная, самоуверенная, гордая, привыкшая повелевать. По одному движению ее бровей сгибались до земли царедворцы Хлата. Каждый старался заслужить ее милость. Сам хлатский мелик, супруг Тамты, занимался лишь пирами и охотой, во дворце бывал очень редко, так что дочь Иванэ Мхаргрдзели Тамта была настоящей правительницей этого вассального для Грузии государства.

Годы тронули красоту царицы, но это могли бы заметить лишь те, кто видел ее в расцвете молодости. Ваче не видел раньше царицы, и теперь красота венценосицы поразила его настолько, что он смутился. Он почувствовал себя как бы слишком приблизившимся к некоему высокому и яркому огню, невольно отстранил голову и отступил шаг назад.

Сядь поближе и расскажи. Юноша, смутившись еще больше, присел на стул, указанный царицей. Но очень скоро он почувствовал, что от его смущения и робости не остается никакого следа. Тогда он понял, что сила царицы Тамты не только в ее красоте, но в уме и сердечности. Кто хоть раз побывал в любовниках музы, тот никогда от нее не убежит.

Это я сосватал тебя с музой, я теперь для тебя второй отец. Деметре показал Ваче дворцовую церковь, которую предстояло расписать. Похожая на Джвари, она сверкала среди разноцветных, как пестрые ковры, мечетей подобно строгому драгоценному камню.

На красноватой облицовке, словно девичьи косы, змеилась вязь грузинского орнамента. Четырежды она переплеталась, образуя крест. Внутри весь храм в лесах. К росписи только что приступили.

Не откладывая дела, Деметре рассказал Ваче, где что будет, и тут же отвел ему целую стену храма. Ваче набросился на работу, как набрасывается на еду изголодавшийся человек. Он работал в каком-то слепом угаре, в запое, подобно горькому пьянице, когда тот дорывается наконец до вина и ни о чем другом не думает и думать не хочет и все радости и горести его от чарки до чарки. Это был пир труда, самозабвение, разгул, вакханалия.

Икалтоели и все мастера подолгу стояли, изумленные и тем, как работает Ваче, и тем, что возникает под его кистью. Они поняли, что молодой художник уходит в такие высоты совершенства, которые для них уже невозможны. Икалтоели работал без устали. На него тоже находили часы и дни исступленного, неистового вдохновения. Тогда он сутками не выходил из храма, не отпускал и помощников. Но как только он замечал, что вдохновение слабеет, покидает его или, может, брала свое усталость , бросал кисти, и жизнь вылетала из колеи.

Денег у него было много, все его уважали и любили. Сам он отнюдь не чурался ни одной из земных услад. Ваче, чтобы полнее забыть свое несчастье, тоже с головой бухнулся в эту жизнь и ни на шаг не отставал от учителя. Ночью, опьяненному вином и ласками очередной красавицы, ему казалось, что в этом-то и состоит человеческое счастье.

И кого и зачем искать, если рядом действительно красавица, юная, сильная, жадная до его мужской неизбывной силы. Но утром он приходил в себя, на душе становилось пусто, вечерней оргии не хотелось вспоминать, и только ненависть к самому себе жгла сердце и мысли. Вновь вставала в памяти Цаго, вновь обжигала сердце злая обида, и вновь он искал забвения либо в работе, либо в пирах. Иногда среди пира на Деметре находила задумчивость и как будто тоска.

Видимо, пиры начали приедаться и ему. Тогда он начинал вспоминать свой дом и тихо говорил:. Что это за жизнь, если я целыми годами не бываю дома, не вижу моей единственной дочери.

Ведь с тех пор, как умерла жена, я и отец и мать ей. О, если бы теперь же, сию минуту повидаться с Лелой! Да я уже давно ее не видел, наверное, выросла и расцвела.

Ты ведь не знаешь, какая она у меня красавица, какая прилежная, добрая. Как умеет себя держать. Мастер почти каждый день рассказывал про свою Лелу. Ваче стало казаться, что он давно знаком с Лелой, хорошо ее знает. Он даже начинал скучать, если Деметре пропускал день и ничего не рассказывал о дочери.

Роспись церкви подходила к концу. Царица Тамта пожелала, чтобы на правой стене храма художники изобразили ее самое. Это было поручено Ваче. В свободные от государственных дел часы царица жаловала в свою новую церковь, и юноша с увлечением переносил на стену ее прекрасное царственное лицо.

На берегу Куры, на Метехской скале незаметно-незаметно поднялось грандиозное здание. Поначалу горожане не обращали на него никакого внимания. Но леса поднимались все выше и выше, сооружение опоясывалось рядами колонн и террас, и под конец, одетое в золотистый камень, оно засверкало среди других строений Тбилиси, как сверкала бы драгоценность среди обыкновенных серых камней.

Новый дворец царицы Русудан был виден со всех концов города, и если путники подходили к столице Грузии, то, по какой бы дороге они ни шли, прежде всего им бросались в глаза новые царские палаты. Этот дворец заложили в день воцарения Русудан. Царица хотела, чтобы ее дворец стал самым красивым не только в Грузии, не только во всех сопредельных землях, но и во всей Передней Азии. Придворного зодчего, Гочи Мухасдзе, послали в Константинополь и Рим, потому что прежде чем превзойти что-либо, нужно хорошенько изучить то, что собираешься превосходить.

Зодчий обложился книгами и планами лучших дворцов Востока и Запада, он выбрал из каждого плана лучшее, помножил все это на достижения грузинского зодчества и создал действительно блестящий проект.

Дом Багратидов вел свое происхождение, по преданиям, от Давида и Соломона. Вот почему и Мухасдзе велели, чтобы палаты Русудан были похожи на библейский Соломонов дворец, а по возможности превзошли его.

Зодчий перечел еще раз Ветхий завет, где содержались кое-какие намеки на особенности Соломонова дворца, но скорее из стремления напитаться библейским духом. Надо было построить такой дворец, чтобы взглянувший на него сразу понял: Печататься начал в С 12 марта по 5 декабря входила в состав Закавказской федерации См.

Абашидзе, Григол — Григорьевич Дата рождения: Мы используем куки для наилучшего представления нашего сайта. Продолжая использовать данный сайт, вы соглашаетесь с этим. Российская империя , Чиатура Гражданство: Российская империя Дата смерти: Грузия , Тбилиси Отец: Абашидзе, Георгий Награды и премии: Экспорт словарей на сайты , сделанные на PHP,. Пометить текст и поделиться Искать во всех словарях Искать в переводах Искать в Интернете.

Поделиться ссылкой на выделенное Прямая ссылка: Книгу известного грузинского писателя Григола Абашидзе составили исторические романы "Лашарела", "Долгая ночь" и "Цотнэ, или Падение и возвышение грузин", объединенные в своеобразную грузинскую… — Советский писатель. Собрание сочинений в 3 томах комплект из 3 книг. К нему-то, знаменитому златокузнецу Мамуке, и отправились теперь младшие брат и сестра, наши знакомые Павлиа и Цаго.

У Павлиа в двухлетнем возрасте отнялись обе ноги. С тех пор все его зовут Павлиа-безногий, но в этом прозвище не слышится ничего обидного. Обреченный только сидеть или лежать, несчастный мальчик скоро свыкся со своей бедой. Энергия, которая, вероятно, уходила бы на детские забавы, на мальчишеские подвижные игры, нашла иной выход. Павлиа пристрастился к учению и книге. Ноги не слушались его, в остальном же он был крепкого и даже мощного склада. Руки годились бы кузнецу, аппетита хватило бы на троих каменотесов.

Но неподвижная жизнь сказалась в конце концов. Павлиа рано отяжелел, огруз. И хоть в работе по переписке книг не знал усталости и мог бы работать без отдыха день и ночь, все же мучила преждевременная одышка.

Грузия в ту пору была полна пленниками и рабами. Персы и греки, турки и арабы слонялись по царству из конца в конец, со двора на двор в поисках либо работы, либо подаяния. Из этих бродяг Павлиа выбирал подходящего иноземца, тотчас договаривался с ним об оплате, и несчастный становился теперь уж настоящим пленником. Безотлучно, как прикованный цепью, сидел он у стола вечно пишущего или читающего безногого грузина. Во время прогулок иноземец катал стул на колесиках с грузным Павлиа.

Таким образом, только во время сна разлучались слуга с хозяином. Служба же вся состояла в том, что иноземец на своем родном языке должен был постоянно твердить грузину названия птиц, цветов, деревьев, животных — все, что попадалось на глаза или чем приходилось заниматься. За три месяца иноземец входил во вкус, отъедался на хозяйских харчах, но странному господину он к этому времени становился ненужен, потому что господин уже не хуже учителя знал язык.

Привязавшись к доброму, в сущности, калеке, иноземец плакал, уходя, но что поделаешь, господин искал уж другого иноземца, чтобы изучить еще один иностранный язык. У Павлиа был прекрасный почерк. Однажды он старательно переписал псалтырь. Книги его перекупались потом ценителями за большие деньги. В книжном деле ему усердно помогал Ваче.

Ведь именно в этом деле у Павлиа он научился грамоте, почувствовал любовь к книге, к знаниям, к рисованию. Ничем не мог отблагодарить сирота своего учителя, кроме как помогать ему всякий час и в переписке, и в разрисовке, и в переплетении книг. Наконец Павлиа, хорошо вооружившись знаниями, изучив языки, обложившись книгами, приступил к описанию Грузинского царства.

Каждого прохожего он останавливал, зазывал в дом, расспрашивал, сравнивал написанное в книгах и рассказанное бывалыми людьми, а потом писал день и ночь, не поднимая головы от листа бумаги. Он описывал разные местности, климат, урожаи, обычаи и нравы народа, который он так любил и частицей которого себя чувствовал.

Он писал о злых и добрых делах страны, которую не мог не только что обойти, но хотя бы окинуть мысленным взглядом.